У Софи сегодня урок музыки. Но я всегда считала Стюарта и Оливера противоположными полюсами чего-то... взросления пожалуй. Стюарт думал, что повзрослеть значит заня..
- Правда, Василь не обижает бедных лошадей и не продает их сена и овса на сторону, не бьет понапрасну бедного козла на конюшне, не ходит в кабак по ночам и не бранит тайком своего барина...
— Мы сделали все, что могли. Гоб знает, чего мы только не делали. Но такого рода менингиальная инфекция развивается очень быстро, понимаете, просто стремительно. Кроме того, — добави..
«Критический взгляд на основы, значение и приемы современной критики искусства», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Граф Л.Толстой и его сочинения», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Гоголь и его последняя книга», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Григорьев Аполлон Александрович
После "Грозы" Островского
Письма к Ивану Сергеевичу Тургеневу
Аполлон Григорьев. Сочинения в двух томах
Том второй. Статьи. Письма
М., "Художественная литература" 1990
Составление с научной подготовкой текста и комментарии Б. Ф. Егорова
Гроза очищает воздух.
Физическая аксиома
...Смирение перед народною правдою.
Слова Лаврецкого 1
...А что-то скажет народ?..
Гоголевский "Разъезд" 2
Письмо первое
НЕИЗБЕЖНЫЕ ВОПРОСЫ
I
Вот что скажет народ!.. думал я, выходя из ложи в коридор после третьего действия "Грозы", закончившегося искреннейшим взрывом общего восторга и горячими вызовами автора 3.
Впечатление сильное, глубокое и главным образом положительно общее произведено было не вторым действием драмы, которое, хотя и с некоторым трудом, но все-таки можно еще притянуть к карающему и обличительному роду литературы,— а концом третьего, в котором (конце) решительно ничего иного нет, кроме поэзии народной жизни,— смело, широко и вольно захваченной художником в одном из ее существеннейших моментов, не допускающих не только обличения, но даже критики и анализа: так этот момент схвачен и передан поэтически, непосредственно. Вы не были еще на представлении, но вы знаете этот великолепный по своей смелой поэзии момент — эту небывалую доселе ночь свидания в овраге, всю дышащую близостью Волги, всю благоухающую запахом трав широких ее лугов, всю звучащую вольными песнями, "забавными", тайными речами, всю полную обаяния страсти веселой и разгульной и не меньшего обаяния страсти глубокой и трагически-роковой. Это ведь создано так, как будто не художник, а целый народ создавал тут! И это-то именно было всего сильнее почувствовано в произведении массою, и притом массою в Петербурге, диви бы в Москве,— массою сложною, разнородною,— почувствовано при всей неизбежной (хотя значительно меньшей против обыкновения) фальши, при всей пугающей резкости александрийского выполнения.
Для меня лично, человека в народ верующего и давно, прежде вашего Лаврецкого, воспитавшего в себе смирение перед народною правдою, понимание и чувство народа составляют высший критериум, допускающий над собою в нужных случаях поверку одним, уже только последним, самым общим критериумом христианства. Не народ существует для словесности, а словесность (в самом обширном смысле, то есть как все многообразное проявление жизни в слове) для народа,— и не словесностью создается народ, а народом словесность. Всякая же словесность, которая думает создать или пересоздать народ... Но здесь я лучше покамест остановлю речь свою и не докончу мысли, как Гамлет не доканчивает фразы: "И если солнце зарождает червей в дохлой собаке...
... В кипевшем кругом
шуме звук удара прозвенел отчетливо и страшно, и в ноздри ударил острый
запах металла. Широкий клинок, ослепительно блеснувший на солнце, оказался
прямо над головой Хэ Сяо-эра и описал широкий круг... И в тот же миг
что-то невыразимо холодное с глухим звуком впилось ему в шею.
Лошадь со стонущим от боли Хэ Сяо-эром на спине бешено неслась вскачь
по полям гаоляна. Гаолян рос густо, и полям его, казалось, нет конца.
Голоса людей, лошадиное ржание, лязг скрещивающихся шашек - все уже
затихло. Осеннее солнце в Ляо-дуне сияло так же, как в Японии.
Хэ Сяо-эр, как это уже упоминалось, покачивался на спине лошади и
стонал от боли. Но звук, пробивавшийся сквозь стиснутые зубы, был не
просто крик боли. В нем выражалось более сложное ощущение: Хэ Сяо-эр
страдал не только от физической муки. Он плакал от душевной муки - от
головокружительного потрясения, в основе которого лежал страх смерти.
Ему было нестерпимо горько расставаться с этим светом. Кроме того, он
чувствовал злобу ко всем людям и событиям, разлучавшим его с этим светом.
Кроме того, он негодовал на себя самого, вынужденного расстаться с этим
светом. Кроме того... Все эти разнообразные чувства, набегая одно на
другое, возникая одно за другим, бесконечно мучили его. И по мере того,
как набегали эти чувства, он пытался то крикнуть: "Умираю, умираю!" - то
произнести имя отца или матери, то выругать японских солдат. Но, к
несчастью, звуки, срывавшиеся у него с языка, немедленно превращались в
бессмысленные хриплые стоны - настолько раненый ослабел.
"Нет человека несчастней меня! Таким молодым пойти на войну и быть
убитым, как собака. Прежде всего ненавижу японца, который меня убил. Потом
ненавижу начальника взвода, пославшего меня в разведку. Наконец, ненавижу
и Японию и Китай, которые затеяли эту войну. Нет, ненавижу не только их.
Все, кто хоть немного причастен к событиям, сделавшим из меня солдата, все
они для меня все равно что враги. Из-за них, из-за всех этих людей я
вот-вот уйду из мира, в котором мне столько еще хотелось сделать...
