«Письма»

    М.П.ПОГОДИНУ
   

    1


    <Июнь 1843 — февраль 1844>
   Честь имею доставить Вам второй акт моей драмы1 или, другими словами, сделать на Вас нападение, чему виною, впрочем, Ваша снисходительность... Хотелось бы мне знать, пропустит ли цензура ее завязку на масонстве? Впрочем, масонство здесь чистый факт, субстрат высших нравственных убеждений, которые сами судят Ставунина, заставляя его сказать:
   
   В монахи
   Я не гожусь — мне будет так же душно
   В монастыре...
   
   Не браните ради бога за его личность — не на каждом ли шагу она встречается, более или менее, конечно... Это сознание о необходимости смерти, как единственной разумной развязки, тяготеет над многими, над иными как момент переходный, над другими как нечто постоянно вопиющее... и мне кажется, что это — момент высший в отношении к моменту апатии и божественной иронии гегелистов, как самосуд, автономия выше рабства. Рабство — тоже самосуд, но только исподтишка, при случае: рабство носит само в себе ложь на себя — самосуд сознает ложь себе признанием неумолимого Божественного правосудия... Ему недостает только Слова сознания...
   Эти две лжи — рабство и самосуд отражаются, как мне кажется, во всей истории философии вне Христа: 1) рабство, пантеизм — в лице известных представителей2, 2) самосуд — в гностиках, в Бёме, даже в Лютере. Те и другие — лгут, одни, отвергая бога, другие, отвергая мир... С такого момента глубокого аскетизма, аскетизма сатаны, с знания без любви начинается процесс в душе моего героя.
   Слово любви, слово ответа — для него в одном прошедшем; без него — он мертв. "Бывалый трепет" чувствует он при встрече с этим прошедшим, но это трепет смерти, трепет мертвой лягушки от прикосновения гальванической нити... Отвратительное, но возможное явление...
   Пока довольно: остальное философское развитие мысли позвольте пересказывать постепенно.

    Глубоко преданный Вам А. Трисмегистов.
   
   Проклятый авторский эгоизм, не отгонимый даже мистицизмом, ждет Вашего суда, как ворон крови.
   

    2
   

    <7 июня 1847 г, Москва>
   

    Милостивейший государь Михайло Петрович!
   Вы меня браните за то, что я не умею распоряжаться своими нуждами, и Вы были бы совершенно правы, если бы у меня не было довольно печального прошедшего.