- Так достань, а то я пришлю свой. Да прикажи внучке, чтобы она не отлучалась. Скажи ей, что это стыдно. Старик ничего не отвечал, а сверток с чаем и сахаром взял в обе руки...
- Снежные горы. - Последний катаклизм. - К N. N. ("Ты любишь, ты притворствовать умеешь...") - "Еще шумел веселый день..." (ранние редакции) - Вечер...
Но младенец привстал, мощными руками сжал обоих змиев, разорвал их и подбросил к горнему Олимпу, как бы посмеиваясь завистливой Юноне, с наслаждением взиравшей на чаемую гибель дитяти, ей ненавистного...
В чем я вижу сходство в размышлениях двух философов — А. Григорьева и В. Розанова
Следовать за мыслями великого человека есть наука самая замечательная. А. С. Пушкин
Действительно, нет пророков в своем Отечестве! И порой судьбы этих пророков, как и их мысли, бывают удивительно сходны. Говоря это, я имел в виду двух русских философоф — Аполлона Григорьева и Василия Розанова. Эти очень тонкие, если не сказать, великие мыслители, к сожалению, не были поняты современниками и, увы, почти забыты сейчас. И самое интересное в их творчестве то, что, сохраняя свою индивидуальность, эти художники сумели выразить почти одинаковое отношение к вещам. Например, оба писателя верят в безусловную необыкновенность русского народа — отсюда почвенничество Ап. Григорьева и В. Розанова: “Просмотришь на русского человека острым глазом... Посмотри он на тебя острым глазком... И все понятно. И не надо никаких слов. Вот чего нельзя с иностранцем”. Но В. Розанов, в отличие от Ап. Григорьева, увидел еще “оборотную сторону” русских: “Вот и я кончаю тем, что все русское начинают ненавидеть... Это заспанные лица, неметеные комнаты, немощеные улицы... Противно, противно” (уши Каренина?!). Ап. Григорьев говорит об иррациональности человеческой натуры: “Для меня нет опытов, я вечно впадаю в стихийные стремления”. В. Розанов так определяет стихийность: “Два ангела сидят у меня на плечах: ангел смерти и ангел слез. И их вечное пререкание — моя жизнь”. По сути то же, что Ап. Григорьев? Да, то же, но — глубже. Мысль о “суете сует” — мысль великой книги Экклезиаста — тоже находит свое отражение у философов. Она “возникает все явственнее и резче и неумолимой” перед Ап. Григорьевым; а В. Розанов говорит о суетности: “...я не выношу самого шума”. В вопросах отношения к Некрасову писатели расходятся, но совсем немного. Для Ап. Григорьева он — “хоть и великий человек” (ударение на “хоть”, оставляя “великого человека”), а для В. Розанова — “хоть и великий человек” (ударение уже на “великого человека”, оставляя “хоть”): “...У Н. Некрасова есть страниц десять стихов до того народных, как это не удавалось ни одному из наших поэтов и прозаиков”. Отношение же В. Розанова к другим “народным обличителям” гораздо категоричнее. Вот как он отозвался о М. Е. Салтыкове-Щедрине: “Как “матерой волк”, он наелся русской крови и сытый отвалился в могилу”. Ап. Григорьев указывает лишь на безверие писателей этого направления. Но в целом В. Розанов и Ап. Григорьев — это гении созерцания. И девизом их творчества могли бы стать слова Василия Васильевича Розанова: “Малую травку родить — труднее, чем каменный дом разрушить...”
